Я помню ваши смерти: визажист в хоррор-игре

Ночь не хотела отпускать.

Офелия лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как город за окном медленно затихает. Машины проезжали реже - сначала каждую минуту, потом каждые пять, потом и вовсе исчезли. Голоса стихли. Где-то вдалеке лаяла собака - та самая, что лаяла каждую ночь, и никто никогда не жаловался, потому что жаловаться было не на кого.

Она перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Простыни были холодными, как будто она не лежала в них, а только что зашла с улицы. Подушка пахла стиральным порошком и чем-то ещё - едва уловимым, горьковатым. Кофе, поняла она. Кофе, который пролила вчера на рукав, а потом застирала, но запах остался.

За стеной кто-то включил телевизор. Голоса дикторов смешивались с шумом вентиляции, и получался тот самый однотонный гул, от которого хотелось выть. Офелия зажала уши подушкой, но звук всё равно пробивался - сквозь вату, сквозь одеяло, сквозь стены.

Мысли не шли. Они стояли на месте, топтались, как лошади перед стартом. «Завтра». Это слово застряло где-то под рёбрами и не двигалось.

Она закрыла глаза и провалилась в темноту.

Не в сон - в воспоминание.

---

Лето. Жара.

Асфальт плавился под солнцем, и воздух над ним дрожал, как над костром. Офелии было четырнадцать - она помнила это по тому, как сильно болели плечи от лямок рюкзака. Она купила его на рынке за триста рублей, дешёвый, ярко-синий, с выцветшей эмблемой футбольного клуба, который она не знала.

Футболка прилипла к спине. Кепка промокла насквозь, и солёные капли стекали по вискам к губам. Во рту было горько - от жажды, от усталости, от злости.

Она стояла на обочине трассы с поднятой рукой. Машины проезжали мимо - серебристый седан, красный пикап, белая «Газель» с прицепом, полным арбузов. Водители отводили взгляды. Или не замечали. Или замечали, но не верили, что девочка с рюкзаком едет одна.

Ветра не было. Деревья вдоль дороги стояли неподвижно, как солдаты в строю. Кузнечики стрекотали так громко, что звон стоял в ушах.

Она ждала три часа.

Солнце перевалило за полдень. Тени стали длиннее, и жара спала, сменившись тяжёлым, душным вечером.

И тогда остановился тёмно-синий универсал.

Машина была старой - с облезшей краской на капоте и трещиной в лобовом стекле, которая расходилась паутиной от края до края. Двигатель работал с перебоями, будто кашлял. Водитель - мужчина лет сорока, в очках с толстыми стёклами и клетчатой рубашке, опустил стекло.

- Далеко?

- На юг, - сказала Офелия. - К морю.

- Мне не на юг. - Он покачал головой, посмотрел на неё поверх очков. - До города подбросить?

- Давайте.

Она села на заднее сиденье, положила рюкзак на колени и пристегнулась - привычка, от которой не могла избавиться, даже когда знала, что ремень не спасёт. Обивка была потёртой, пружины вылезали наружу. В машине пахло табаком и освежителем «хвоя» - сладковато-смолистым, почти приторным. На приборной панели висел брелок: крошечный плюшевый медведь с оторванной лапой. На месте левого глаза была аккуратная чёрная точка - кто-то нарисовал его фломастером.

- Мой сын потерял, - заметил водитель её взгляд. - А выбросить жалко. Думал, пришью, но... - Он махнул рукой. - Руки не доходят.

- Угу, - сказала Офелия.

Она не слушала. Она смотрела в боковое окно, на проплывающие мимо деревья - берёзы, осины, какие-то кусты с мелкими белыми цветами. Она считала километры по столбам. Один, два, десять, двадцать.

Она знала, что будет дальше. Знала всем телом, каждой клеткой, каждой секундой этой поездки.

Но не могла остановиться.

Сорок километров. Пятьдесят. Шестьдесят.

Чужой город пах бензином и выпечкой. На улицах было людно: женщины с сумками, мужчины с портфелями, дети на самокатах. Офелия попросила остановить на окраине, там, где кончались дома и снова начинался лес.

- Я здесь выйду.

- Уверена?

- Да.

Она вышла, поблагодарила, захлопнула дверь.

Машина уехала, и запах табака и хвои растворился в летнем воздухе, сменившись запахом разогретого асфальта и выхлопных газов.

Офелия стояла на тротуаре, смотрела на чужие дома, чужие вывески, чужие лица. Чужой город щурился в лучах заходящего солнца, и стёкла окон горели оранжевым.

Она чувствовала себя маленькой. Чужой. Не здесь, не в этом городе, не в этом мире.

Она повертела головой. Выбрала направление - на восток, дальше от дома - и пошла.

Город кончился быстро - через час. Потом снова потянулся лес, и трасса, и столбы с отметками километров. Она шла, не останавливаясь, пока ноги не начали гудеть. Потом ещё немного.

Она шла и знала.

И тогда она узнала эту дорогу.

Поворот налево. Старая заправка с облупившейся вывеской, где когда-то давно, в другой жизни, она покупала жвачку. Мост через реку, в которой никто никогда не купался. Потом автобусная остановка, на которой никогда никто не стоял.

А

Она стояла и смотрела на свой подъезд. Серый, панельный, с облупившейся краской.

Она не плакала. Она просто стояла.

Чайка сидела на фонарном столбе напротив. Офелии показалось - или она усмехалась.

---

Она открыла глаза.

В комнате было всё так же темно, но серый край неба за окном уже посерел, наливался молоком, обещая рассвет. Чайка улетела.

Офелия лежала неподвижно и смотрела в потолок. Простыни остыли совсем, одеяло сползло на пол, но она не стала его поднимать.

Телефон на тумбочке мигнул уведомлением.

Она взяла его, не глядя на экран. Потом всё же посмотрела.

Лина: «Завтра выезжаем после обеда. Ты точно не с нами?»

Офелия долго смотрела на эти слова. В горле пересохло. Пальцы замерзли.

Она написала: «Точно нет».

Отправила. Положила телефон на тумбочку, повернула экраном вниз.

За окном светало.

Город готовился к новому дню, в котором Офелия снова останется одна. И это было правильно. Это было единственно возможное решение.

Она закрыла глаза, но сна не было.

Только белая комната и чьё-то дыхание где-то очень близко.