Страстное, терпеливое объятие любви

В третью годовщину нашей связи я приготовила пир. Три года мой муж-Альфа, Марк, обращался со мной так, словно я сделана из стекла, используя мое «хрупкое» здоровье как предлог для своей холодности. И все же я надеялась, что сегодня он наконец-то увидит меня.

Но он пришел домой, пахнущий другой волчицей, бросил один взгляд на ужин, в который я вложила всю душу, солгал о срочном собрании стаи и ушел.

Через несколько дней он потребовал, чтобы я посетила ежегодный Бал, чтобы «создать видимость крепкого союза». По дороге он ответил на ее звонок, и в его голосе зазвучала нежность, которой он никогда не дарил мне.

— Не волнуйся, Сара, я уже еду, — сказал он. — Твоя овуляция сейчас важнее всего. Я люблю тебя.

Три слова, которых он мне так и не сказал. Он резко затормозил, обратился в свою огромную волчью форму и бросил меня на темной, залитой дождем дороге, чтобы бежать к ней.

Я вывалилась из машины под ливень, мое сердце наконец-то разбилось вдребезги. Я не была его парой. Я была лишь временной заменой, декорацией, которую выбросили, как только позвала его истинная любовь.

И в тот миг, когда я молила дождь смыть меня с лица земли, фары прорезали тьму. Машина с визгом остановилась в нескольких сантиметрах от меня. Из нее вышел Альфа, чья первобытная мощь заставляла моего мужа казаться ребенком. Его пронзительные серебряные глаза впились в мои, а в груди зародился собственнический рык.

Он посмотрел на меня так, словно нашел центр своей вселенной, и произнес одно-единственное слово, изменившее всю мою жизнь.

— Моя.

Глава 1

Запах розмарина и чеснока повис в воздухе нашего стерильного, безмолвного дома. Я провела весь день, скрупулезно готовя запеченного ягненка — любимое блюдо Марка. Я раскладывала жареный картофель и спаржу на нашем лучшем фарфоре, словно солдат, готовый к последнему, отчаянному бою. Три года. Это была третья годовщина нашей связи, и жалкий, упрямый комок надежды застрял у меня в горле, не желая сглатываться. Может быть, сегодня. Может быть, сегодня он наконец посмотрит на меня, *увидит* меня.

Мои руки, которые всегда казались слишком маленькими и хрупкими, слегка дрожали, когда я в десятый раз разглаживала льняную скатерть. Ткань была прохладной и хрустящей под кончиками пальцев — разительный контраст с тревогой, скрутившейся в животе. Снаружи сумерки Северной Пальмиры окрасили небо в лиловые и пепельные тона, словно в синяках, а огни города начинали мерцать, как упавшие звезды. Но внутри единственный свет исходил от двух безупречно белых свечей, которые я поставила в центре стола. Их пламя нервно трепетало, отражая бешеное биение моего собственного сердца.

*Он придет домой. Он увидит мои старания. Он вспомнит.* Эта мантра была мне знакома — изношенная молитва, которую я повторяла на дни рождения, праздники и в бесчисленные одинокие ночи.

Звук ключа в замке входной двери был резким, металлическим, и я подпрыгнула. Я быстро зажгла свечи, сердце колотилось о ребра. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять отчаянное трепыхание нервов. *Улыбайся, Клара. Выгляди счастливой. Не выгляди отчаявшейся.*

Марк вошел в прихожую, его широкие плечи заполнили дверной проем. Он был во всех отношениях тем могущественным Альфой, каким его считали: высокий, безупречно одетый в темный костюм, который, вероятно, стоил дороже моей машины, с аурой власти, способной заставить дрогнуть любого. Но первое, что ударило в меня, была не его сила. Это был его запах.

Под знакомым, землистым ароматом сосны и влажной почвы, который был только его, чувствовался другой аромат. Резкий, цветочный парфюм, смешанный с отчетливым мускусом другой волчицы. Этот запах я научилась ненавидеть, запах, который говорил о затянувшихся встречах и «чисто профессиональных» партнерствах, как он утверждал.

Моя тщательно выстроенная улыбка дрогнула. Мой внутренний голос, который я так старалась заглушить, закричал на меня. *Он был с ней. Снова. В нашу годовщину.*

Его глаза, цвета холодного серого камня, скользнули по столовой. Они отметили свечи, идеально накрытый стол, аромат ужина, в который я вложила всю душу. Ни проблеска тепла, ни намека на удовольствие. Лишь легкое, почти незаметное напряжение в челюсти.

— Клара, — сказал он, его низкий баритон не содержал и капли нежности. Он ослабил галстук, шелк прошелестел в тихой комнате. — К чему этот цирк?

— С годовщиной, Марк, — сумела выговорить я, мой голос показался мне тонким и слабым. Я указала на стол, надеющийся, глупый жест. — Я приготовила твое любимое.

Он не подошел ближе. Он стоял у двери, непреодолимой преградой между моей жалкой надеждой и его холодной реальностью.

— Я же говорил тебе не перенапрягаться. Твое здоровье… хрупкое.

Эти слова были физическим ударом, то же самое оправдание, которое он использовал годами. *Хрупкое.* Это была его клетка, и он запер меня в ней в день нашей связи. Он использовал это, чтобы оправдать свою дистанцию, свой отказ завершить нашу связь, свое постоянное эмоциональное пренебрежение. Он убедил всех, включая, на какое-то время, и меня саму, что я — нежное создание, которое нужно оберегать, что на его языке означало — игнорировать.

Моя надежда, эта упрямая, глупая штука, наконец умерла. Она увяла под его холодным взглядом, превратившись в пепел в моей груди.

— Я просто хотела сделать что-то приятное, — прошептала я, и слова на вкус были как поражение.

— У меня срочное собрание стаи, — сказал он, уже отворачиваясь, отмахиваясь от меня и моих усилий, как от досадной помехи. — Корпорация «Торн» претендует на южные территории. Я должен разобраться. — Он оглянулся, его глаза были непроницаемы. — Не жди меня.

И он ушел. Входная дверь щелкнула с окончательностью, которая эхом отозвалась в гулкой тишине дома. Я осталась одна с двумя догорающими свечами, идеально приготовленным ужином, который остывал, и призраком духов другой женщины.

Тишина давила на меня, густая и удушающая. Я опустилась на один из стульев, полированное дерево было холодным. Мой взгляд скользнул по комнате, по жизни, которая у меня должна была быть. Большой, пустой дом в самом престижном районе Каменного острова, дизайнерская мебель, жизнь уважаемой пары Альфы. Все это было обманом. Красивой, пустой ложью.

Мой разум, жестокий мучитель, прокручивал воспоминания о нашей церемонии соединения. Я все еще чувствовала тяжесть церемониальных одежд, запах благовоний в воздухе. Я помнила надежду, которая раздувалась в моей груди, когда он стоял передо мной, такой красивый и могущественный, и обещал лелеять и защищать меня все наши дни. Он так и не сделал последнего шага, который по-настоящему связал бы наши души. Он утверждал, что это для моего же блага, что интенсивность полной связи с Альфой может быть слишком сильной для моей «хрупкой» натуры. Я ему верила. Какое-то время.

Теперь я знала правду. Дело было не в моей хрупкости. Дело было в моей неполноценности.

Мои пальцы нащупали планшет на буфете. Мне нужно было отвлечься, что угодно, чтобы вытащить меня из этой спирали мыслей. Я включила его, экран ожил. И вот оно. Главная новость от «Вестника Стаи».

Фотография доминировала на экране. Это был Марк, улыбающийся. Не той сдержанной, контролируемой улыбкой, которую он дарил мне, а искренней, открытой улыбкой гордости и нежности. Рядом с ним, властно положив руку ему на плечо, стояла Сара Волкова, могущественная Альфа-волчица из соседней стаи. Заголовок гласил: «Заключен Новый Союз: Альфы Марк и Волкова Подписали Знаковую Сделку с Корпорацией „Торн“».

Статья восхваляла их партнерство, их синергию, их объединенную силу. Это было публичное празднование того самого, в чем он отказывал мне наедине. Он был не на собрании стаи. Он был с ней. Ложь была настолько вопиющей, настолько жестокой, что у меня перехватило дыхание.

Волна тошноты и разбитого сердца накрыла меня. Я отшатнулась от стола, от доказательств моей неудачи. Мне нужно было уйти, спрятаться. Я оказалась в коридоре, открывая дверь в пыльную кладовку под лестницей, место, куда я не заходила годами.

Воздух был спертым, густым от запаха нафталина и забытых вещей. Я кашлянула, мои глаза привыкали к тусклому свету. В глубине, за стопкой старых одеял, стояла маленькая деревянная шкатулка. Бабушкина. Родители отдали ее мне, когда я переехала сюда, и в несчастье своей новой жизни я совсем о ней забыла.

Мои пальцы, покрытые тонким слоем пыли, провели по резной крышке. С легким скрипом я открыла ее. Внутри, на ложе из выцветшего бархата, лежал изящный кулон. Один-единственный светящийся лунный камень в форме слезы висел на серебряной цепочке. Казалось, он пульсировал мягким, внутренним светом.

Под ним лежал сложенный кусок пергамента, чернила выцвели, но все еще были разборчивы. Элегантный почерк моей бабушки струился по странице.

*«Когда луна отвергнута, взойдет истинная звезда. Твоя кровь — не слабость, а ключ».*

У меня перехватило дыхание. Что это значило? Я подняла кулон из шкатулки. Камень сначала был холодным, но как только моя кожа коснулась его, слабое, успокаивающее тепло распространилось по моим пальцам, вверх по руке и осело в груди. Это было нежное, ласковое тепло, которое оттеснило ледяное отчаяние, пустившее там корни.

Впервые за три года во мне зародилось семя сомнения. Не в Марке или его чувствах ко мне — они были до боли ясны. Это было сомнение в себе. В той личности, которую он мне навязал.

Хрупкая. Слабая.

Сжимая лунный камень, его тепло — безмолвное обещание на моей ладони, я задалась вопросом, не ошибались ли он и я все это время.