Буйный

Блеклые лучи солнца быстро-быстро мелькали над сеткой из высоких тенистых деревьев. Кривых таких, до жути уродливых. Как в фильме ужасов. Того и гляди, чертовщина какая на голову свалиться и в пекло утащит — глазом не успеешь моргнуть. А спустя пару минут лучи и вовсе исчезли в непроходимой сосновой роще, тянувшейся на тысячу километров вдаль, без конца и края.

Дело близилось к вечеру. Лес начал стремительно погружаться во тьму.

Холодало. Одежда была насквозь в говне. Жрать и спать охота. Да еще и огнестрел, сука, болит до одури! Сколько я уже в бегах? Вроде бы двое суток. Или… трое?

Кажется, я начинаю бредить и теряться в реальности.

Неудивительно. Без еды, воды, теплой одежды, да со сквозной дырищей в брюхе такими темпами бегать осталось недолго. Нужно срочно найти ночлежку. Перекантоваться там денёк-другой. В противном случае все усилия, чтобы обрести долгожданную свободу, можно смело отправить в одно глубокое место.

— Ау-у-у-у-у!

Твою ж мать!

Позади, примерно в пяти минутах ходьбы от меня, раздался протяжный, устрашающий вой.

Проклятье!

Я нервно выругался сквозь стиснутые зубы и ускорил бег, стараясь дышать носом и не наступать на грёбанные сучья, чтобы избежать лишнего шума, а также возможности быть обнаруженным и, как итог, пойманным. Или, того хуже, насмерть застреленным при попытке нарушить закон.

Проваливаясь в болотную грязь по колено, лицом натыкаясь на острые, режущие кожу ветки, я бежал по этому клятому лесу уже больше суток. Без передышки.

Откуда столько сил? Откуда мотивация?

Да все легко и просто! За спиной свистят шальные пули, а у задницы клацают острые, как бритва, зубья бешеных ментовских псов.

Кругом — дремучие таёжные заросли и непроходимые болота, в которых я был вынужден прятаться от конвоиров, что бросились по моим следам, поставив на уши чуть ли не всю армию родины-матушки.

И как я так ловко дал деру?

Пришлось знатно попотеть!

Соблазнил медсестричку на зоне, та душу продала за регулярный перепихон. Долго мы мутили. Не только потрахушки, но и план побега.

Короче, разработали целую Санта-Барбару, чтоб её.

И всё же я это сделал. Удрал! На волюшку смылся, мать её!!!

Не верю. Ах-ха-ха! До сих пор, млять, не верю!

Пробежав ещё треть километра, чтобы перевести дух и отдышаться, на пару секунд я прислонился спиной к дереву. Закрыл глаза. Со свистом выдохнул, схватившись рукой за левый бок, который истекал кровью, пульсировал и горел адской, нечеловеческой болью. До темноты в глазах. До дрожи в конечностях и холодного липкого пота.

Падла! Бочина! Бочина-то как болит! Грёбанные ушлёпки!

Тачку медсестрички остановили у КПП, и один из постовых пальнул мне в спину, когда я понял, что лафа не удалась. Они полезли открывать багажник, а оттуда я, млять, выскочил, бешеный и озверелый, как натасканный бык, и поздоровался кулаком с харей мудаков, после чего в лес рванул. Но один мудачелло все же пальнул напосошок. В спину.

Благо, хоть навылет прошла.

Ещё и псины увязались.

Одну сволочь замочил. С дерева прыгнул и камнем… Приглушил.

Люблю животных, особенно собак. Была у меня в детстве точь-в-точь такая же овчарка. Жаль дворнягу. Она ведь свой долг выполняла, отлавливая таких вот мудозвонов вроде меня.

Прости, пёсик. Правда. Прости, друг.

Я жить хочу. На волю хочу!

Если поймают, башку снесут без разговоров. Пулю в упор. В голову.

Бросил камень в болото. Руки в крови. Вытер о штаны и снова побежал.

Сутки шарахался по лесу, заметал следы, прятался то на деревьях, то в болоте, пока не утопил там свои ботинки. Как-то киношку видел, где зек один точно так же учудил, чтобы менты приняли беглеца за утопленника. Авось прокатит!

И я попробовал. А сам в болотных кустах спрятался и раза три чуть было не провалился на это смердячее дно и не пошёл в расход на корм жабам.

— Ну что скажете?! За*бался я уже гоняться за этой мразью. Может, он и вправду подох? Утопился? Глянь! Лорд что-то нашёл.

Укрывшись в кустах, я видел, как ментовский пёс вытащил мой сапог из трясины. Чтобы псина не учуяла запах, я измазался в медвежьем дерьме.

— Сапог. Всё ясно.

— Ладно, сваливаем. Видать, и вправду захлебнулся, сукин сын!

— Вот теперь понятно, почему целая бригада вторые сутки подряд рыскает под каждой кочкой, да никак не сыщет гниду.

— Тут самое место падали.

— Ага. В своей стихии.

— Я бы, честно, не прочь был из него всю говноту выбить. Затрахал меня. Мразота та ещё. Пристрелил бы. В башку. Чтобы мозги по земле размазались. Бесит, тварь.

— Говорят, бывший чемпион подпольных боёв.

— Ага, пизд*т тот, кто говорит. Мы ему каждый день с парнями хлебало чистили, воспитывали, так сказать. Ни хера он не чемпион. А дерьмо собачье.

Выродки заржали, а их смех начал стремительно отдаляться.

Помянув беглеца «добрым словом», хуи в погонах закрыли дело о побеге и отправились обратно в застенок. Я сжал кулаки, сцепил зубы до хруста, чтобы не сорваться и не проломить им черепа за словесную грязь и ложь, в которой они меня топили. А за издевательства в карцере — яйца бы каждому оторвал и в глотку затолкал, чтобы жрали и давились.

Никогда! И никто из них, включая других заключённых, за четыре с половиной года каторги так и не поставил меня на колени.

Слишком опасен. Крайне беспощаден. До пены на зубах агрессивен.

Часто срывался и месил в тюряге своих ненавистников до кровавого поноса и рваных ран по всему телу.

Говорил же себе!

Буйный. Не буянь! Придержи внутреннего быка.

Но нет же. Слишком горд и слишком взвинчен.

Горячая кровь, трудное детство, четыре года строгача сделали своё дело.

И я такой, какой есть сейчас.

То бишь… Конченый психопат.

***

День в пути. Как же жрать охота! Ещё и рана, сцука, жжёт неимоверно.

Воспаление, не иначе. Пару дней — и мне кранты.

Но, слава обстоятельствам, пережив двое суток изнурительного похода в никуда, в конце концов я вышел на некую проселочную дорогу, что привела меня в неизвестное, богом забытое село.

Кругом нищета, грязь, смердит коровьим дерьмом… Атас, одним словом.

Но грех жаловаться. От меня, между прочим, смердит не лучше. И на этом спасибо, что отыскал хоть какую-никакую, но цивилизацию.

Время близилось к вечеру. Подкравшись к окраине деревни, я присмотрел одну-одинёхонькую и кривёхонькую избёнку, что зазывно расположилась у самой границы лесополосы.

Отличное решение! Может, хоть пожрать да освежиться получится, ибо моя нынешняя одежда насквозь пропитана вонючей тиной, а ноги сверкают голыми пятками.

Потрахаться, кстати, тоже бы не помешало.

Этого я, кстати, желал не меньше, чем корочку свежего хлеба.

Затаившись в кустах, я решил устроить предварительную слежку, заодно и оценить обстановку в доме. Не прошло и часа, как оттуда высунулась симпатичная мордашка светловолосой девчушки.

Вот те на.

Ну, привет, красотка!

Вот, значит, кто в теремочке живёт? Молоденькая такая, худышка. Лет двадцати, не больше. В стареньком халате, с косынкой на голове. Тащит грабли, которые раза в три больше её самой.

И от этой увлекательной картинки я вдруг почувствовал, как член в штанах требовательно дёрнулся и за долю секунды налился свинцом.

Ещё бы!

Голодный, зараза.

За четыре года воздержания разве что собственный кулак имел и жирноватую медсестричку с огромной дыркой, в которой можно было пропасть без вести, затеряться или провалиться в другое измерение.

Красивая. Молоденькая. Незнакомая. Сама невинность.

Яйца в труселях настолько дико зазудели, требуя немедленной разрядки, что на некоторый миг я даже забыл о жуткой рези в боку от огнестрела.

Ну трындец!

А в башке тем временем вспыхнули грязные мыслишки! Как я швыряю девчушку на сеновал и по самое «до упора» имею. В этой ее косыночке, в платьице как у настоящей деревенской простушки. Наматываю золотисто-пшеничные косы на кулак и засаживаю в миниатюрную попку до темноты в глазах, судорог в пятках и её голосистых девичьих охов.

Очуметь, я спятил. Идиот.

М-да уж. Вконец, видать, чокнулся от знатного спермотоксикоза.

Девочка потопала в сторону поля, а я напрягся, готовясь действовать.

Первым делом необходимо было пробраться в дом, найти что-нибудь пожрать и переодеться. А то мой помойный запах привлекает внимание. Даже пролетающие рядом мухи дохнут. Насекомые, по крайне мере, уж точно. Комары больше не кусали, когда я фекалиях вывалялся просто ради того, чтобы выжить.

Оглянувшись по сторонам и убедившись в том, что никого рядом нет, метнулся к избе. Думал, через окно карабкаться придётся или вскрывать замок. Но дверь оказалась не заперта. Неудивительно.

Когда я вошёл внутрь, сердце неприятно кольнуло. Внутри избёнка выглядела ещё ущербней, чем снаружи. Хозяева халупы, вероятно, мазохисты.

Как можно, спрашивается, существовать в подобной нищете? Интерьерчик хуже, чем в карцере строго режима.

Порылся в шкафчиках. Нашёл бочонок молока, полбуханки чёрствого хлеба. Весь есть не стал — совесть не позволила. Залпом умял половину белого, запил молоком.

Кайф!

Кажется, я только что получил ментальный оргазм!

На столе нашёл пару яблок.

Сладкие… Видать, домашние.

Голод полностью утолить не удалось, но желудок всё же сказал спасибо — перестал урчать и болеть.

***

В доме было несколько комнат. В том числе имелась некая комнатка с огромным ржавым тазом. Походу, ванная. А из покрывшегося плесенью потолка торчал кусок шланга.

Понятно. Там, на крыше, скапливалась дождевая вода и через якобы душ попадала внутрь.

Помимо кухни, в халабуде имелось ещё две комнаты. Типа спальни. В обеих — ржавые, полуживые кровати, застеленные пожелтевшими и залатанными простынями.

Врагу не пожелаешь жить в таких условиях.

Интересно, а та девчонка одна здесь всем заправляет?

Покопался в комоде, отыскал там кое-какие вещи. Хорошо, хоть мужские. Спортивные штаны и футболка.

Вот и ответ на вопрос! С мужиком златовласка живёт. Правда, сейчас в избёнке я находился совершенно один. По делам, видать, хозяева отлучились.

Одёжка оказалась маловатой. Пришлось чуток разорвать в плечах. С моими-то габаритами всегда было сложно шопиться. Обычно шмотьё шилось на заказ.

К счастью, на нарах я не сильно сдулся. Лизочка — медсестричка наша (та самая, что вытащила меня из тюрьмы) — раз в неделю вкалывала мне гормон роста под видом инсулина, благодаря чему я по-прежнему держал исключительную форму и с виду напоминал жилистого быка. Точь-в-точь такого же, как на татуировке, что набил себе на груди, ещё будучи подростком. Когда встретил своих… названных братьев. За что и получил кличку — Буйный.

***

Кое-как освежившись в якобы ванной, я наспех переоделся, а старое шмотье утрамбовал в ведро для мусора. Надо бы сжечь тельняшку-то тюремную или закопать от греха подальше. Не то спалиться — раз плюнуть.

Уже было собирался покинуть лачужку, как вдруг инстинктивно дёрнулся и напрягся, услышав торопливый топот и жалобные девичьи всхлипы снаружи сарая.

Руки в кулаки. Принял боевую стойку и, затаив дыхание, спрятался за облезлой дверью банной, готовясь всыпать люлей первому вошедшему недругу.

Зашибись, приплыли.

Этого ещё не хватало!

Гости у нас, кажется.

Твою ж мать!

***

Задыхаясь и рыдая навзрыд, она пулей влетела в дом, со всей мочи хлопнув дверью. Щелчок замка, её судорожный вздох, что набатом ударил по моим ушам, на короткий миг оживили окружающее пространство.

Всё было бы ничего, если бы подворье дома также не заполнили и другие голоса. Хриплые такие, зловещие, принадлежавшие двум мужчинам.

— Стоять, сука! — зарычал один недоробок.

— Открыва-а-ай! Или дверь вышибем! — подхватил другой.

— Уходите! Оставьте меня в покое! — забившись в угол между прихожей и кухней, девчонка обхватила своё дрожащее тельце тощими ручонками и тихонько тонула в слезах, но при этом пыталась отвечать твердо и уверенно, без единого намёка на страх. — Я дедушку позову! Он ружьё купил!

В ответ на угрозы раздался басистый хохот.

— Да дед твой уже сдох, поди, на поле, пока картоху садил.

— Пизд*т она, Рыжий! Я лично видел, как его в пятницу на скорой увезли.

— Ну и отлично. Значит, никто нам не помешает…

— Открывай, шлюха! Все знают, что ты шлюха! Дешёвка и давалка! Деньги гони! Давай, бля!!! Не беси! Иначе… Знаешь, что будет.

Писец.

Влип я, походу.

Кулаками чую — нехорошее дело назревает. Вон как костяшки чешутся, хоть кожу ногтями сдирай. Можете считать меня экстрасенсом, но правда, когда такое происходит, это означает лишь одно — очень скоро кому-то придётся начистить репу.

Супер!

Разборок мне, бл*ть, чужих для полного счастья не хватало!

А так хотелось прийти и уйти по-тихому из этого, чур его, села.

— Нет у меня денег! Ну правда… нет, — закрыла ладошками рот, подавляя в душе истошные вопли отчаяния. — Всё отдала. До копеечки.

— Тогда отрабатывай! Открывай и отсоси! Зачтется тебе.

Снова череда мерзких смешков.

А потом грохот.

Как будто нечто звонкое с силой разбилось о пол. Стекло, например.

Сквозь дверную щель в ванной я увидел фигуру, стоявшую ко мне спиной в черной спортивке, и девчонку эту, светловолосую, что от ужаса, казалось, прилипла к той грёбанной стене и с ней же намертво срослась.

Незнакомка всё так же немощно сидела на полу и беззвучно рыдала, закрыв рот ладошками. Тряслась вся. Аж подбрасывало бедолжаку в воздухе. Огромными, широко распахнутыми глазами она смотрела на того мудака, что всё-таки забрался в дом через окно и, оскалившись, как голодный шакал, уверенно крался в сторону своей жертвы.

Она смотрела на недоноска с такой щемящей болью и невообразимым ужасом, как будто видела перед собой саму смерть. А мне вдруг стало так… так больно и тошно, что хотелось выдрать из груди собственное сердце, лишь бы унять эти необъяснимые ощущения в области рёбер, когда я смотрел на хрупкую, но такую отважную малышку, понимая, что она обречена и у нее нет ни шанса спастись.

— Ну здравствуй, Алечка. Чё гостей прогоняешь? А! Не воспитано так-то. Не по-братски. Придётся учить манерам. Иди сюда, сучка!

Проклятье!

Валить надо было. А я кайфовал да намывался здесь, как у себя дома.

Теперь-то что?! Застукают — придётся всех порешить.

Я ведь не убийца... но жизнь в заточении, в настоящем пекле, взяла своё.

Не хочу снова на зону.

Уж лучше в болоте утону!

— Кисель, открывай! Я тоже трахаться хочу! — недовольно отозвался дружок-недоробок снаружи хаты, продолжая херачить входную дверь кулаками.

— А что, через окно слабо?

Их было двое. Два деревенских недоделанных гопника. Я таких обычно назвал просто и лаконично — ошибки природы. Второй, психанув, тоже ворвался в избенку через окно. Когда тот первый отвлёкся, девчонка вытащила из кухонного шкафчика нож и, выставив прибор вперед, защищаясь, с угрозой зашипела:

— Отвалите от меня! Вон пошли!!!

— Ах-ха-ха! Глянь-ка! Картина маслом прям. Брось каку, иначе сам порежу. Такое красивое личико… Ты ж не хочешь проблем, детка? Не хочешь уродливых шрамов на своей милой моське?

Она закричала ещё громче, обливаясь ручьями слёз, но один из гандонов сильным замахом руки ударил её по лицу. А второй, когда девчонка упала, зарядил ей ботинком в живот.

Твари!

Не вмешиваться! Только не вмешиваться!

Дыши! Дыши! Дыши-и-и, Макс! Чтоб тебя!

Не смотри! Не лезь! Не делай ерунды!

Буйный! Только спокойно, только спокойно!

Не позволяй внутреннему быку вырваться из загона.

Не твоё это дело. Не лезь на рожон! Нельзя палиться.

— На стол стерву клади, да ноги пошире раздвинь. Сейчас повеселимся!

Девчонка что-то мычала, пыталась извиваться, сопротивляться. Её лицо полностью тонуло в крови… Нос разбит. А некогда чистое платье разукрасилось насыщенно-красными кляксами.

Ублюдки ржали, укладывая девчонку на шатающуюся столешницу. Тот, что был повыше, держал её за руки, а второй прямо на ней зверски рвал платье.

— Нет, значит, бабок? А?! Тогда дыркой отрабатывай. Правила знаешь. Не первый раз ведь предупреждали! Хочешь жить на нашей земле — плати. Не хочешь…

— Не живи! — перебил первого товарищ.

Девчонка находилась в полудрёме и закашливалась, глотая хлещущую из носа кровь.

Сил бороться с внутренними принципами «за» и «против» больше не было.

Это пиздец!!!

— Ноги ей разведи, бл*ть! И за руками следи. Чтобы в рожу не вцепилась.

— Лучше сразу поломать. Для профилактики.

Расхохотались, долбо*бы.

Один — прыщавый брюнет, второй — дрыщавый конопатый хер, который, спустив штаны, вытащил наружу свой уродский, обросший рыжеватой волосней обрубок, и навис над малышкой, что практически лишилась чувств, захлебнувшись в собственной крови.

Быстрым движением руки рыжий задрот сорвал с незнакомки трусики, широко развёл маленькие ножки в сторону, поставив их ступнями на край стола, и приготовился впихнуть своё убожество в аккуратную и такую маленькую щелочку.

Я не смог больше смотреть на эту херь.

Впервые в жизни я испытал нечто такое, от чего мою эгоистичную душонку в буквальном смысле разодрало на куски.

Внезапно девчонка резво дернулась и закричала. Каким-то необъяснимым образом она вырвалась из цепкой хватки прыщавого и с яростью полоснула ногтями конопатого по лицу.

— Бляха! Тварюка! Сказал же, держи, а не дрочи!!!

На роже рыжего отчётливо проявились глубокие царапины. Зарычав от боли, кретин схватил малышку за волосы и с яростью ударил головой о стол.

Это была последняя грань моего железного терпения.

Это была конечная точка невозврата.

Да простят меня небеса за мои грехи!