Зеро

Колёса фургонов со скрипом перемалывали милю за милей. Мулы ступали тяжело. «Устали животины» — подумал Бруно, соскакивая наземь. Да и то — путь был долгим и опасным, груз — немалым. Бродячий цирк Бруно Ланге за последние месяцы пересёк территории трёх западных штатов, где хватало и отчаянных сорвиголов, и незамирённых индейцев, сбежавших из резерваций, куда их поместило правительство.

Белоснежный липицианец Орфей, привязанный позади первого фургона, тоже повесил точёную голову. Бруно пошёл рядом, ласково положив руку на холку коня, погладил пропылённую гриву. Орфей скосил на хозяина огненный глаз и раздул ноздри, показывая, что вовсе не пал духом. Красавец!

Бедняге, ясное дело, не терпелось по-настоящему размять ноги, а не плестись подобно тягловым мулам. Бруно прекрасно его понимал.

В каждом городишке, куда заворачивал их караван, кто-нибудь непременно приставал к Бруно, как репей к собачьему хвосту, с просьбой продать липицианца. Немудрено! Такой конь стал бы украшением любого ранчо. Но Бруно со смехом отказывал всем, хотя некоторые скотоводы предлагали ему в обмен на Орфея целый табун мустангов или пригоршню намытого в горах золотого песка.

Украсть или отнять чудо-коня силой никто не пытался: молва о Бруно Ланге и его цирке неслась далеко впереди каравана. И когда Бруно, гордо подкручивая чёрные усы, выходил на импровизированную арену с револьвером за поясом и хлыстом за голенищем начищенного сапога, а позади него послушно, как громадная кошка, стелилась по песку его тигрица Зара, зрители замирали и восторженно охали.

Но и кроме Бруно, было кому защитить караван в случае необходимости. Был здесь чернокожий великан Мозес, показывавший разные трюки со своим косматым надменным верблюдом по кличке Папаша и жонглировавший тяжеленными гирями. Был Джейкоб - старый, но бодрый коверный, умевший не только смешить публику до колик своими скабрезными шуточками, но и отлично управлявшийся с револьвером. Пару юрких малышей — китайских акробатов, похожих, как две горошины, Фу и Гуанга, тоже не стоило списывать со счетов — ножами они орудовали так лихо, словно острые лезвия росли у них прямо на кончиках пальцев.

Ну и, конечно же, был Зеро, прибившийся к труппе всего год назад, но сразу ставший её неотъемлемой частью и правой рукой Бруно.

…Хозяин цирка тряхнул головой и нетерпеливо огляделся, ища Зеро взглядом. Он полагал, что парень, как обычно, весело болтает с Мари — звездой труппы, белокурой наездницей липицианца, — усевшись на козлах её фургона или наклонившись с седла своего мустанга. Но нет, на козлах сладко дремал старый Джейкоб, который, впрочем, крепко сжимал обеими руками ременные вожжи.

Замысловато ругнувшись себе под нос, Бруно быстро обвел глазами пустынные бурые холмы и принялся отвязывать от повозки Орфея, который сразу воспрял духом, поняв, что ему предстоит пробежка, вскинул изящную голову и запрядал ушами.

— Что случилось, Бруно? — немедленно осведомилась Мари, высунувшись из окна фургона и машинально поправляя растрёпанные кудри. Её синие глаза тревожно расширились, а хорошенькое кукольное личико заметно побледнело: Мари всегда боялась неожиданностей. — А где Зеро?

Она завертела головой, явно намереваясь выпрыгнуть из фургона и метнуться на поиски своего верного рыцаря.

— Должно быть, отъехал разведать, что тут да как, — Бруно успокаивающе улыбнулся ей, проворно накидывая толстую попону на спину липицианца, взбрыкнувшего на радостях. — Ну-ну, стой смирно, дружок, — прикрикнул он. — А ты, малышка, не беспокойся, сейчас я притащу тебе этого шалопая за уши.

— Подмогнуть, хозяин? — прогудел Мозес с козел третьего фургона и Бруно отрицательно качнул головой, ясно различив в его весёлом голосе нотки беспокойства.

— Он только что был тут! — крикнула мадам Тильда, старуха-гадалка, с последнего фургона, которым сама прекрасно управляла, и её пудели согласно затявкали.

— Да наша крошка волнуется, что парень променял её на какую-то другую красотку, — ехидно предположил пробудившийся от дремоты клоун, и Мари сердито запустила в его сутулую спину своим башмачком, высунувшись из окна по пояс.

Все расхохотались.

На самом деле Бруно хорошо знал, чего именно опасается Мари, остальные циркачи да и он сам — того, что однажды Зеро исчезнет из их труппы так же внезапно, как появился.

…Это произошло такой же ранней осенью, когда окрестные холмы едва-едва побурели от пожухшей травы, ночной холод ещё не начал проникать в кровь даже сквозь жар костра, и Бруно пока что не отдал распоряжения поворачивать мулов на юг, подальше от надвигавшейся зимы.

Парнишка вышел к огням их костров, лишь только караван остановился на ночлег. Бруно, Джейкоб, Мозес и мадам Тильда как раз обустраивали бивак. Собачонки Тильды принялись дружно тявкать, и Бруно опустил ладонь на расстёгнутую кобуру своего кольта. Он увидел, как тонкая лёгкая тень, чуть пошатываясь, выступила из мрака и замерла, не дойдя до костра. Срывающийся мальчишеский голос, перекрикивая собачий лай, весело, хоть и с заметным волнением, проговорил:

— Добрый вечер, леди и джентльмены! Не торопитесь палить в меня из своих пушек! Я, быть может, вам на что-то сгожусь.

Все озадаченно переглянулись, а Тильда шикнула на собак, мгновенно их угомонив.

Иногда сынки богатых ранчеро, привлечённые красотой Мари и свободой бродячей цирковой жизни, обманчиво казавшейся им сплошным праздником, пытались навязаться Бруно в работники. Он быстро таких отваживал. Но сейчас он как-то сразу почувствовал, что перед ним вовсе не избалованный бездельем и папашиными деньгами щенок, хотя голос и выдавал в пришельце неоперившегося юнца.

— Подойди-ка, — после паузы властно приказал Бруно, и мальчишка послушно шагнул вперёд. — Да не ко мне. К костру, шалопай! — прикрикнул он с досадой. — Чтобы я рассмотрел тебя как следует.

В ночной прерии из тьмы могло вынырнуть всё, что угодно. Здесь обитали кровожадные боги истреблённых индейцев и их не менее кровожадные неупокоившиеся мертвецы.

Бруно знал, что уцелевшие индейские шаманы призывают своих мёртвых воинов вернуться в прерию из Страны Вечной Охоты, чтобы отомстить бледнолицым, отнявшим у индейцев всё, чем те когда-то обладали: их земли, реки и бизонов. Он не раз находил трупы поселенцев, растерзанных до костей — но не ножами и не звериными зубами. Он честно признавал за индейцами право на столь страшную месть, но вовсе не хотел, чтобы такая судьба постигла его караван.

Парень повиновался приказу и встал почти вплотную к огню, пробормотав скороговоркой:

— У меня нет оружия. И я знаю, кто вы. Я видел ваше представление.

— Зато мы тебя видеть не видели и знать не знаем, — хмуро пророкотал Мозес, который по примеру Бруно схватился за револьвер при появлении чужака.

Сам Бруно промолчал, внимательно вглядываясь в лицо парня. Оно и вправду было совсем мальчишеским, но предельно усталым. Острые скулы торчали над впадинами щёк, обветренные губы сжались, будто от сильной боли. Тёмно-русая вихрастая голова была непокрыта, лёгкий ветер шевелил неровно остриженные пряди. Запавшие глаза блестели, словно в лихорадке, и трудно было разобрать, какого они цвета. Но, как ни странно, это измождённое лицо напомнило Бруно гравюру из старинной духовной книги, найденной им когда-то в разорённой набегом апачей испанской католической миссии.

Это было лицо ангела… изгнанного из рая за свою гордыню.

— Наймите меня, — с упрямой настойчивой мольбой произнёс мальчишка, обращаясь к Бруно. — Я знаю, что вы здесь хозяин, сэр. Я буду делать всё, что вы велите.

— Так-таки всё? — проворчал Бруно, переглянувшись с Мозесом и Джейкобом.

Парень кивнул, и губы его снова плотно сжались. Но Бруно продолжал неумолимо допытываться:

— И давно ты увязался за нами? — он мельком глянул на разбитые башмаки парня, прикидывая, какие же селения миновал караван. — Только не ври, что ты догонял нас на своих двоих.

— У меня был конь… но он ускакал, испугавшись волков, сэр, — с неохотой отозвался парень и добавил, чуть помедлив: — Я умею обращаться с лошадьми и нипочём не упустил бы его… будь он моим.

— Ага, значит, одра ты угнал, — хмыкнул Бруно, мысленно отметив, что мальчишка так и не признался, откуда он родом. Себе на уме, чертёнок!

— Мне пришлось, — отрывисто вымолвил тот.

— Эй, Бруно, да он же сейчас упадёт! — вдруг тревожно воскликнула старая Тильда и бросилась вперёд, чтобы подхватить качнувшегося, как былинка, мальчишку. Бруно тоже шагнул к нему, пытаясь взять под локоть, но не успел. Глаза у парня закатились, коленки подогнулись, и он ничком рухнул на землю.

Досадливо хмурясь, Бруно наклонился и потряс его за плечо. Мальчишка весь передёрнулся от боли, но так и не очнулся, и тогда присевшая рядом Тильда вдруг бесцеремонно задрала его поношенную рубаху, обнажив худую спину, сплошь исполосованную едва подсохшими кровавыми рубцами.

— Ого, — протянул Мозес, а Джейкоб только присвистнул:

— А птенчик-то непрост.

Тем временем тот внезапно вырвался из цепких пальцев Тильды и уселся на земле, вызывающе сверкая глазами и поправляя одежду. Руки его дрожали.

— Чем же ты провинился, сынок, что тебя так наказали? — спокойно осведомился Бруно. — И перед кем?

— Искать меня не будут, не беспокойтесь, сэр, — глухо промолвил тот.

— Я не об этом спрашиваю, — с той же невозмутимостью отчеканил Бруно, присев на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с найдёнышем. — Раз с тобою так обошлись, ты что-то натворил. Что? Что-то украл? Сжульничал в картах? Отвечай.

Мальчишка отрицательно помотал головой и снова сжал губы.

— Мы не сможем тебя оставить, если не узнаем о тебе всё, — негромко, но твёрдо сказал Бруно, распрямляясь. — И если ты будешь лгать, мадам Тильда почувствует это сразу, — он кивнул в сторону старухи, которая величественно скрестила руки на плоской груди. — Она видит прошлое и предсказывает будущее.

Все циркачи стояли вокруг них, обступив костёр плотным кольцом. Оба китайчонка и Мари тоже были здесь, с неприкрытым любопытством рассматривая незнакомца.

— Не мучай его, Бруно, ему и так больно! — взволнованно выпалила Мари.

Впалые щёки парня вспыхнули румянцем, когда он встретился глазами с сочувственным взглядом наездницы.

— Я не сделал ничего дурного, клянусь вам, — с прежней отчаянной мольбой в голосе произнёс он, прямо посмотрев на Бруно. — Я украл только лошадь, чтобы догнать ваш караван. Я не могу всего вам рассказать, просто прошу вас мне поверить. Я не вор и не мошенник. Богом клянусь, я в жизни не брал чужого и никого не убивал.

— Небось какую-нибудь дурёху уговорил поваляться на сеновале, а её папаша прознал и взбесился, — хрипло хохотнул вдруг Джейкоб. — На таких смазливых щенят девицы страсть как падки.

Раздалось ещё несколько коротких неуверенных смешков, и мальчишка тоже скривил искусанные губы в подобии улыбки, не отрицая сказанного.

— Так и было, что ли? — недоверчиво осведомился Бруно, и тот опять вскинул глаза, засветившиеся надеждой:

— Ну… вроде того, сэр.

Циркачи снова облегчённо рассмеялись. Всё становилось на свои места.

Бруно скептически изогнул бровь:

— Тогда благодари Господа-Вседержителя за его маленькие милости, дуралей, потому что этот папаша запросто мог отчекрыжить тебе под корень самое дорогое за свою дочурку.

— Фи, Бруно! — укорила его зардевшаяся Мари, но хозяин лишь отмахнулся, указывая парню на ближайший фургон:

— Залезай внутрь и приведи себя в порядок. Мадам Тильда даст тебе свой целебный бальзам, намажешь рубцы. Через пару дней всё заживёт, будь уверен.

Бруно знал, о чём говорил. Пресловутым травяным бальзамом циркачи лечили буквально всё — от потёртостей на лошадиных спинах до собственных ушибов и растяжений, которые были довольно часты во время репетиций. И когда какой-то остолоп-ковбой во время представления пальнул в Джейкоба, разозлившись на его колкую шуточку, и когда сам Бруно и Мозес словили по пуле, отстреливаясь от напавших на караван бандитов, чудодейственное Тильдино средство мигом поставило их на ноги безо всяких докторов.

— А потом я проверю, что ты действительно умеешь делать, — закончил Бруно и протянул парню руку, видя, что тот пытается подняться с земли. Помедлив, тот в ответ подал ему свою ладонь — узкую, но жёсткую от мозолей, явно привыкшую к тяжёлой работе.

— Спасибо, сэр! — горячо выдохнул он. — Век буду Бога за вас молить.

Бруно разжал пальцы, выпуская его руку, и проворчал:

— Непохоже, что ты часто протираешь коленки в церкви, сынок. Лучше скажи, как нам тебя называть. Мы-то свои имена во всю глотку орём на манеже, так что нас ты знаешь.

Парень наконец по-настоящему улыбнулся, и эта улыбка зарницей осветила его чумазое измученное лицо. А глаза у него оказались серо-голубыми и ясными, как предрассветное небо.

— Зовите меня Зеро.